Андрей Сахаров: от бомбы к диссидентству. К 100-летию Андрея Дмитриевича Сахарова
Share on facebook
Share on twitter
Share on google
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on skype
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on email
Share on print

21 мая юбилей академика Андрея Сахарова. 100 лет.

 

 

НАША СПРАВКА:

Андрей Дмитриевич Сахаров (1921–1989) – советский физик. Академик АН СССР. Трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной (1953) и Ленинской (1956) премий. Один из главных разработчиков советского ядерного оружия: «отец» нашей водородной бомбы (впрочем, Сахаров не соглашался, когда его именовали единственным ее создателем).

На рубеже 1950–1960 гг. начинает активно заниматься общественной деятельностью. Протестует против испытаний ядерного оружия в атмосфере. Один из инициаторов заключения в 1963 г. Московского договора о запрещении ядерных испытаний в трех средах (атмосфере, космосе и океане). В 1964 г. в Академии наук выступает против Лысенко и лысенковцев. В 1966 г. – в числе «подписантов» коллективного письма против возрождения культа Сталина. После публикации на Западе в 1968 г. статьи «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе» отстранен от оборонной тематики. В 1970-м – один из основателей советского Комитета прав человека. Шаг за шагом становится знаменем советских диссидентов либерально-правозащитного направления. В 1975 г. ему присуждена Нобелевская премия мира (выехать на вручение не смог).

В 1980 г. вместе со второй женой Е. Боннер (первая, К. Вихирева, умерла в 1969‑м) выслан в Горький.

Подвергался постоянной травле в советской прессе.

Освобождение академика А. Сахарова в 1986-м из ссылки было одним из знаков начинающихся в стране горбачевских перемен. В 1989-м он избирается народным депутатом СССР. Умер 14 декабря 1989 г.

 

********************************************************************************

Выросло новое поколение, которому уже надо объяснять, кто такой Сахаров, за что он боролся. А у тех, кто постарше, сегодня отношение к академику, скажем так, разное. Вроде и демократия уже давно, и государственные «оковы тяжкие» пали – да слишком многое пошло не так и не туда.

Тем интереснее разговор с людьми, лично знавшими Андрея Дмитриевича. Историк Рой МЕДВЕДЕВ – один из них: в брежневские годы он считался лидером «социалистического направления» в советском диссидентстве. 

Золотая клетка

– В середине 1960-х у меня с Сахаровым действительно сложились очень теплые личные отношения. Связано это с обстоятельствами объективными.

Сам Андрей Дмитриевич не раз говорил, что долго жил в «золотой клетке». Ведь что значило тогда быть ученым его уровня в советской оборонке? Работа по 24 часа в сутки. При этом полное государственное обеспечение (особенно на «объекте»). Но и абсолютный контроль. Например, даже в булочную на первом этаже своего дома Сахаров не мог сходить сам. Должен был звонить на пульт, приходил майор в штатском, шли вместе – и майор фиксировал, что академик ни с кем посторонним не заговаривал. В 1961-м Сахаров и его коллеги попросили ЦК освободить их от мелочной опеки охраны. Но все равно, даже в додиссидентский период Андрей Дмитриевич, скажем, всегда допускал, что его квартира слушается. Не из недоверия. Просто – так надо, учитывая характер работы.

Реально это была изоляция от общества. До поры она Сахарова волновала мало. Помню он как-то сказал: «В Сарове (Арзамасе-16) под моими окнами каждое утро гнали колонну заключенных. Мне и в голову не приходило – что за люди, почему сидят?» Но однажды даже в «золотой клетке» становится тесно.

В тот жизненный момент мы и встретились. И вышло, что именно я оказался человеком, с которым Андрей Дмитриевич мог поговорить не о науке или делах (этого мы принципиально не касались), а просто о жизни, о нашем прошлом, о текущих проблемах.

Интрига Суслова

– Как познакомились? Ну, с моим братом Жоресом (Ж. Медведев – известный биолог, участник диссидентского движения. – Ред.) они уже были знакомы. С начала 1960-х Сахаров стал активно интересоваться общественными проблемами. Первой самиздатовской рукописью, которую прочел, был очерк Жореса о лысенковщине. Под влиянием прочитанного выступил против избрания в академики соратника Лысенко  Нуждина. Возник большой скандал.

Но меня с Сахаровым свел другой человек – Эрнст Генри. Настоящее имя – Семен Николаевич Ростовский. Колоритная фигура: бывший коминтерновец, в 1930-е и в войну – советский разведчик в Германии и Англии. Сразу по возвращении в СССР его посадили, вышел после смерти Сталина. Считался официозным советским публицистом-международником, писал о проблемах разо­ружения, на этом они сошлись с Сахаровым. В 1966-м Генри занялся неожиданным делом: стал собирать подписи видных деятелей науки и культуры под письмом-протестом против попытки реабилитации Сталина. Зная, что я работаю над книгой о сталинизме, попросил помочь – благо у меня были выходы на Твардовского, Симонова, Эренбурга. Позднее давал понять, что письмо готовил не просто так, а по личной просьбе чуть ли не Суслова. Тут была своя интрига: накануне в ЦК обратилась группа отставных военачальников и бывших партработников, они требовали «вернуть народу Сталина». Наверху стали думать, что противопоставить. При этом, готовя письмо, Генри не кривил душой: Сталина он ненавидел. Подписи поставила масса достойных людей, Сахаров в том числе. И Генри как-то сказал ему, что есть такой Рой Медведев, брат Жореса, который работает над интересной книгой. Передал мне сахаровскую просьбу показать рукопись. Я не очень хотел это делать – незнакомый человек, мало ли… Но через несколько месяцев Сахаров неожиданно позвонил сам.

Первая встреча

– Он жил в уютной четырехэтажке близ института Курчатова (дома, построенные специально для академиков-атомщиков). Квартира большая – четыре комнаты, просторный холл. При этом, что меня удивило, – хотя ждали гостя, неприбранная. Неубранное белье на постелях, книги в беспорядке, гора бумаг на столе. Хозяин в протершемся на локтях свитере, пуговица на рубашке оторвана.

Потом, когда мы начали видеться часто, я понял, в чем дело. Сахаров на бытовой непорядок никогда не обращал внимания, просто не замечал его. Кроме того, неделями находился на «объекте». Дом вела жена Клавдия Алексеевна. Но она давно и тяжело болела: онкология. В наших разговорах не участвовала: заглянет, кивнет и уходит. Немного занималась кухней, но было видно, что ей и это физически тяжело. Дети жили своей жизнью: старшая дочь уже замужем, средняя – студентка, все время на занятиях, сын маленький.

Клавдии Алексеевны не стало в 1969‑м. У Сахарова тогда начался тяжелый период. Во-первых, душевное потрясение – он жену очень любил. Во-вторых… Андрей Дмитриевич был человек особый. Помню, прихожу, а он в растерянности: у сына температура под 40, но отец не знает, как вызвать врача. И никогда не знал – такими вещами занималась жена. Как многие погруженные в свое дело люди, он и психологически, и из-за положения (долгая «золотая клетка»!) был абсолютно не приспособлен к жизни. В принципе захотела бы власть помочь – могли бы в те дни хоть домработницу к нему прикрепить. Но не сделали. Возможно, сказалось раздражение – Сахаров все активнее выражал несогласие с советской политикой. А скорее, просто равнодушие. Зато воспользовались ситуацией подло. У Сахарова имелись сбережения, более 100 тысяч рублей (тогдашних!) – Сталинская и Ленинская премии, перечислявшаяся на книжку зарплата… И кто-то недобрый, видя, что вот такой человек пребывает вот в таком смятенном состоянии, задурил ему голову. В итоге Сахаров все «отдал людям»: перечислил на строительство онкологического центра, на улучшение питания детей в детских садах Москвы (я еще спрашивал: «А как проверите?»), в Красный Крест и (последнего он потом даже стеснялся) в какой-то дурацкий советский фонд помощи жертвам Вьетнама. Кстати, лишь Красный Крест прислал благодарность.

У меня не лучшие отношения с Еленой Георгиевной Боннер. Но я помню первую мысль, когда узнал, что она появилась рядом с Сахаровым: слава богу! Хоть кто-то ему вовремя обед сварит!

Не надо мифов!

– Мало кто знает, что Сахаров был человеком очень больным. В 1953-м во время испытаний водородной бомбы они с министром средмаша Малышевым сразу после взрыва рванули на «газике» к эпицентру. Про опасность знали, но было сделано огромное дело, хотели лично оценить эффект. Естественно, облучились. Малышев года через три умер. У Сахарова результатом стали болезнь сердца и пониженный иммунитет. Любой грипп, любое переохлаждение тут же укладывали его в постель. Но своим участием в создании ядерного щита он всегда гордился, считал это достойной целью, ради которой стоило рисковать.

Я это к тому, что Сахарову сегодня приписываются вещи, абсолютно не соответствующие действительности. Говорят, он был пацифистом. Глупости! Гуманистом был – но не пацифистом. Четко разделял интересы страны и политику ее лидеров. Элементарная вещь: ведь Сахаров даже в разгар своего диссидентства оставался носителем важнейших государственных секретов (говорил: «Рой Александрович, вы не представляете, какие подписки я давал!»). Как думаете, если бы захотел что-то передать на Запад – не нашел бы возможности? Но это означало предательство, и было для него по определению невозможно! Глупости, что стоял за капитализм. Он выступал за конвергенцию, за то, чтобы взять лучшее от каждой из социальных систем…

В Сахарове парадоксально сочетались житейская мягкость и готовность идти напролом, если считал, что цель того достойна. Хотя эти его качества часто использовали другие люди – в своих, сиюминутных, а то и просто вздорных целях.

Можно говорить, что он бывал наивен. Что идеализировал Запад. Того не предвидел, этого (а кто все предвидел?). Но понимаете… Есть такое выражение: недостатки как продолжение достоинств. К Сахарову оно относится в полной мере.

Share on facebook
Share on twitter
Share on google
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on skype
Share on telegram
Share on whatsapp
Share on email
Share on print
ПОХОЖИЕ НОВОСТИ
ПОЛИТИКА
ЭКОНОМИКА
КУЛЬТУРА
КОРОНАВИРУС
МНЕНИЕ
ИНТЕРВЬЮ